Телефон (Viber, WhatsApp): 8 912 878 78 34 Я в соцсетях: v f i u u
Я в соцсетях: v f i u
Телефон (Viber, WhatsApp): 8 912 878 78 34
Сайт психолога
Анастасии Долгановой
Публикации » Клиентские истории: текстовый вариант цикла роликов
<< Вернуться к списку публикаций

Клиентские истории: текстовый вариант цикла роликов

 Цикл прочитан в 2017 году.

Клиентские истории: два развода

Что такое развод с точки зрения психотерапии, и что он обозначает для нас в жизни? Можно ли пройти через эту ситуацию по-разному? Безусловно, есть много разных нюансов, связанных с контекстом жизни человека, который переживает развод. В каком состоянии его личные ресурсы? Получает ли он внешнюю помощь? Какой структурой личности он обладает?

От ответов на эти вопросы зависит многое. Но по большому счету истории людей, которые прошли через ситуацию развода, можно разделить на удачные и неудачные. 

Я расскажу две истории, одна из которых будет примером неуспешного прохождения через развод, а вторая – успешного. Обе истории принадлежат девушкам, которые оказались в ситуации развода уже после того, как попали в психотерапию. Развод не был причиной обращения к психотерапевту, он случился через какое-то время после начала терапии. Я наблюдала динамику этих разводов до тех пор, пока наши отношения с клиентками тем или иным образом не закончились. 

Для начала поговорим о том, как переживается развод и почему он может закончиться не очень хорошо. У процесса развода, как и при любой потере, может быть нормальная, здоровая – или же невротическая динамика. Более-менее здоровые симптомы и состояния, характерные для того, кто переживает развод - это депрессия, апатия, переживание тяжелого горя, растерянность, непонимание как жить дальше. И, в конце концов, попытки адаптироваться к тому, что произошло, попытки построить новую жизнь. 

К невротическим симптомам, которые возникают при разводе, можно отнести диссоциативные симптомы, серьёзные психосоматические нарушения и экстремальные шоковые эмоции, пережить которые очень сложно. 

Как и любое другое тяжелое событие, развод может стать травмирующим переживанием - или не стать им. Либо мы этот момент проживаем здесь и сейчас, а после все заканчивается, и тогда мы движемся к какой-то новой, следующей жизни. Либо развод может стать причиной, по которой жизнь человека как бы застывает в одной точке, и все остальные процессы прекращаются. 

Причиной, по которой развод может стать основанием для такого замирания, является травматизация. Если развод оборачивается травмой, то человек теряет силы, психическую энергию, которая нужна, чтобы двигаться дальше. В таком случае психика не выдерживает произошедшего, она как бы раскалывается, и теперь мы не можем чувствовать себя цельными. А это необходимое условие, чтобы полноценно адаптироваться к ситуации, проживать все сопутствующие переживания, строить новые отношения, да и вообще каким-то образом справляться со своей жизнью после всего. 

Невротические симптомы – психосоматические состояния, экстремальные эмоции, симптомы диссоциативного расстройства личности – возникают тогда, когда развод оказывается либо слишком серьёзным потрясением, либо потрясением на фоне прошлых непростых событий. Последнее обычно и становится причиной образования травмы. 

Когда экстремальное по интенсивности событие накладывается на прошлый опыт, в котором уже есть много экстремального, оно становится последней каплей, после которой человек раскалывается. Это может случиться на фоне отсутствия внешней поддержки, когда окружающий мир человека, переживающего развод, не поддерживает, а, например, обвиняет, осуждает, чего-то от него требует. 

Когда у нас недостаточно и внутренних, и внешних ресурсов, психика справляется с произошедшим кардинальным образом: она как бы отщепляет от себя те части, которые на сегодняшний день пережить невозможно. Она может отщепить боль, гнев, обиду. Человек не переживает их в полной мере, но эти части не отсекаются изолированно. Мы не можем просто «отключить» свою боль по поводу того, что произошло, и не отключить вместе с ней другие важные переживания и способности - телесную чувствительность, способность к рефлексии, осознанность. Ведь если мы не отсечем ту же осознанность, то боль будет нам очевидна. Вместе с гневом мы можем отщеплять свою энергию и силы, которых всегда в гневе много. 

Вот эта отщепленность и вызывает симптомы диссоциации - дереализацию и деперсонализацию. Тогда человек словно всё время живет во сне. У него падает концентрация, ему сложно сосредоточиться. У него снижается способность откликаться на то, что происходит во внешнем мире. Его эмоциональная сфера притупляется, поскольку чувства, которые там находятся, экстремальны и невыносимы. 

Так мы бессознательно загоняем себя в своего рода тупик. Ведь для того, чтобы пережить эти чувства, нам нужно обратиться за поддержкой. Нам необходимо поконтактировать с окружающими, побыть с ними рядом. Это дало бы нам  возможность в позитивной и ресурсной обстановке разместить те чувства, что гложут нас изнутри. Мы могли бы позлиться, поплакать, погоревать, побыть беспомощными, зависимыми, депрессивными. Но если контакт  нарушен, то все эти переживания остаются внутри нас. 

В этом состоянии человек может мучиться флешбеками. Это возвращение воспоминаний или эмоциональных состояний тогда, когда для них в окружающем мире находится стимул. Поводом для флэшбека могут стать вещи супруга или супруги, памятные места, фильмы, которые смотрели вместе, запахи. 

Любые такие стимулы могут вызвать прилив воспоминаний огромной силы. Нам кажется, что травмирующее событие произошло не какое-то время назад, а буквально сегодня, буквально вчера, и чувства еще переживаются очень остро. 

Когда мы после серьёзных событий некоторое время чувствуем, что наши нервы оголены, а чувства экстремально сильны, это нормально. Но травматик, психика которого не справилась с происходящим, будет испытывать такие вторжения и флешбеки каждый раз, когда он встречается с каким-то стимулом. Это серьёзно усложняет течение самого процесса развода и сильно снижает качество внутренней жизни. 

Человек, который живёт в полусне, периодически попадает в эмоциональные ямы, мучается флэшбеками, не может полноценно работать, заниматься спортом, строить отношения. И он испытывает трудности с тем, чтобы двигаться дальше, адаптироваться и знакомиться с новыми людьми: это требует очень большого количества энергии, которой у травматика просто нет. 

В психологии развод воспринимают и анализируют как вариант сепарации. Считается, что люди выбирают разойтись потому, что у них есть внутренняя задача либо быть кем-то другим, либо научиться быть одному. 

И первый вариант – это вариант «здорового» развода, когда двое людей какое-то время пробыли вместе, поняли, что что-то идет не так (или один из них это понял, что чаще всего бывает). Они расстаются, проживают следующий за этим решением период адаптации и развода. А потом начинают строить новые отношения с людьми, которые им, возможно, лучше подходят. При этом они могут сохранить с бывшим партнером дружеские или приятельские отношения, возможно, даже не с конкретным живым человеком, а с его образом в памяти. У экс-супруга находится место для того, с кем он расстался - в сердце, в жизни. Есть и какие-то чувства к нему, будь то теплота или злость. Но это все не мешает повседневной жизни, не препятствует созданию новых отношений. 

Развод как вариант сепарации – это когда у одного, а чаще у обоих супругов есть нерешенная внутренняя задача про то, чтобы быть одному и жить собственной жизнью. Обычно эти истории связаны с родителями героев. Если мы не сепарировались от родителей, то мы будем разводиться для того, чтобы ввести в свою жизнь потребность жить одному,  жить собственной жизнью  и научиться с этим существовать. Конечно, в повседневной жизни при разводе никто не говорит: «Ты знаешь, я не сепарировался от родителей, и поэтому давай с тобой разведемся». Скорее, об этой проблеме говорит нарастающее ощущение неудовлетворенности на фоне того, что сами отношения могут нас устраивать. 

Такие сепарационные разводы обычно проходят по двум сценариям: либо это событие сопровождают сильный гнев и ярость, либо это расставание на фоне хороших в целом отношений, в которых просто не очень много жизни. 

Когда речь о разводе по второму типу, один из партнёров уходит с формулировками вроде «Я должен повзрослеть», или «Я хочу попробовать другие отношения», или «Ты не возбуждаешь меня», или «Я тебя не люблю, хотя ты самый близкий и родной для меня человек». 

В таких брачных отношениях было место для понятия «мы», то есть - для двух слившихся воедино людей, решавших задачи, связанные с этим слиянием. При этом в этой связи было мало места для «я» партнеров, в ней было тяжело и одному, и второй с их чувствами и потребностями, с тем, как каждый из них выбирает жить, чего хочет и так далее. 

Я расскажу две истории как раз вот про этот вариант сепарационного развода, когда до последнего дня перед разводом отношения были прекрасны. В этих браках существовал такой миф: «У нас прекрасные отношения». 

В браках наших героинь была дружба, были разговоры, была какая-то честность по отношению друг к другу, партнеры друг друга поддерживали. В их отношениях было много слитости: пары решали внешние задачи совместно и чувствовали себя в этом сильнее. И в обоих случаях при разводе ушёл муж. 

И Лена, и Катя прошли через длительный период попыток приспособиться к тому, что произошло. В первом случае этот период  закончился плохо, во втором – вполне удачно.

История Лены

Лена родилась в небольшом российском городе. В детстве у неё был длительный и тяжёлый период жизни: отец ушёл из семьи, а мама осталась с тремя детьми на руках и не могла полноценно обеспечивать им все потребности – как эмоциональные, так и материальные. Мать Лены работала на четырех работах, её всё время не было дома, но все равно денег не хватало. Поэтому Лене знакомы физический голод, лишения и даже холод:  она не могла в зимнее время года тепло одеваться.

Бывает, дети в такой ситуации сплачиваются вокруг проблемы и помогают друг другу  ее разрешить. Но в этой семье отношения между сиблингами не сложились. Сёстры, скорее, ссорились и конкурировали за редкое внимание мамы и скудные материальные ресурсы. В их отношениях до сих пор царят обиды, непонимание и презрение. И каждая из трёх сестер считает, что она живет лучше, чем две остальные. 

На момент развода Лена живет в крупном городе, а две её младших сестры живут на родине, в маленьком городке, и так же пытаются решать материальные проблемы, которые со временем стали не настолько острыми, но до конца не исчезли. И как-то так складываются судьбы обеих младших сестер, что они на какое-то время выходят из родительского дома, а потом в него возвращаются. Обе с детьми, то есть, в их квартире сейчас небольшой табор на маленькой территории. У младших сестер много личных, эмоциональных и материальных проблем. На их фоне Лена, которая уехала в большой город и успешно строит карьеру, выглядит самой здоровой, но… 

Восемь лет назад она вышла замуж за мужчину, который ни с кем не общался, кроме нее. Они жили на одной лестничной клетке и вместе выходили курить – это был единственный способ с ним познакомиться. Они довольно быстро поженились, поскольку почувствовали друг в друге родную душу. Ленин муж был программистом, работал из дома и не нуждался в  социальных контактах, чтобы зарабатывать деньги. Его карьера быстро развивалась.

Супруги купили квартиру, обеспечили себе финансовые тылы, начали путешествовать. Они были друг для друга опорой. Лена поддерживала своего мужа, если у него что-то шло не так, и он старался поддерживать её, когда она жаловалась ему на трудности в работе, на свою неуверенность или, чаще всего,  на маму и сестер, которые остались в родном городе. 

Трудности мужа были всегда довольно специфичными: помимо склонности к социальной изоляции у него была зависимость от веществ. А еще он имел трудности с сексуальным возбуждением. Секса у Лены с мужем практически не было. Пара занималась им только первые несколько месяцев после того, как они начали жить вместе. Потом его количество быстро и резко сошло на нет, и на момент развода Ленины попытки вернуть секс в их жизнь не встречали большого воодушевления со стороны мужа. В принципе, Лену это тоже не особо волновало, но она начала задумываться о том, что ей пора завести ребенка. И Лена начала говорить об этом больше и чаще: «Мы взрослые, у нас в браке всё прекрасно, давай попробуем завести детей». Для этого партнерам было нужно или заниматься сексом, или воспользоваться какими-то другими вариантами, но в любом случае Лена нуждалась в том, чтобы муж включился в этот процесс. Ей нужно было разговаривать об этом, ей нужно было что-то делать для того, чтобы её потребность в детях - правда, тогда ещё считалось, что это их общая потребность - была удовлетворена.

Между ними сохранялись дружеские, тёплые, прекрасные отношения – и вот на этом фоне муж сказал Лене, что уходит. Он сообщил, что не чувствует к ней возбуждения, и потому он хочет расстаться. Муж сообщил,  что он и к другим женщинам влечения не чувствует, но хотел бы попробовать другую жизнь. Хотел бы завести другие отношения, в которых он будет чувствовать к женщине что-то кроме того, что чувствует к Лене. Что-то кроме дружеских чувств, доверия, надёжности. Он хотел бы попробовать испытать любовь и сексуальное желание. Муж сказал: «Я понимаю, что делаю тебе больно, но всё равно хотел бы попробовать…» 

Услышав эти слова, Лена разрушилась мгновенно и достаточно сильно. У нее сразу началась психосоматические проблемы: Лена чувствовала постоянную, не проходящую боль в зубах. Она неосознанно зажимала челюсти, скрипела ими во сне, и зубы начали разрушаться. 

Лена перестала спать и есть из-за этой боли. Она сильно похудела, утратила способность нормально работать, сидела дома. Буквально за три-четыре недели Лена превратилась из молодой, функциональной и успешной девушки в худую, болезненную затворницу с неадекватными эмоциями. Она превратилась в того, кто очевидно и однозначно нуждается в заботе, поскольку сам о себе позаботиться не может. 

Уровень заботы, который ей требовался, был довольно высок. Лена не ела и не спала, и ей нужен был человек, который находился бы рядом с ней, возможно, кормил ее с ложки или отправил бы к докторам. Или следил бы за тем, чтобы она правильно принимала препараты. Муж к тому времени жил в другой квартире и на фоне ухудшения её самочувствия стал приезжать к ней каждый день. Он присматривал за ней, привозил ей еду, проводил с ней какое-то время и снова уезжал. Но решения своего не изменил. 

Когда муж возвращался к Лене, она разговаривала с ним как со своим другом. У нее так и не получилось выразить тот гнев, который она «держала» в зажатых челюстях. На терапии мы много говорили о том, что она злится, что он разрушил ей жизнь. О том, что она сильно обижена на происходящее, ведь она многое отдала мужу и не заслужила такой несправедливости. О том, что она ему не мама, чтобы накормить его и заставить поверить в себя – лишь для того, чтобы он ушел к другой женщине. О том, что Лена остаётся ни с чем, о том, что она не готова и не хочет сталкиваться с жизнью без мужа. 

Это был аффективный экстремальный гнев, из-за которого Лене хотелось ломать, крушить, бить, обзывать. Но когда муж приходил, чтобы о ней позаботиться, Лена становилась дружелюбной, понимающей. Она могла плакать, но не могла кричать, могла жаловаться на своё состояние, но не могла злиться, поскольку ей было очень страшно, что позволь она себе такой гнев, муж уйдет окончательно. 

Почему же она переживала развод в такой нездоровой форме? Причина в подавленных чувствах и эмоциях, которые вызывают невроз. Проявленные чувства и эмоции, напротив, превращаются в опыт. Когда человек не выражает и не размещает в своей жизни то, что он переживает, ему становится хуже. Его психика изобретает другие пассивные способы для того, чтобы найти место этим переживаниям в жизни. И Лена, которая не выражала своей боли и своего гнева по отношению к мужу, развила у себя серьёзную физическую симптоматику, которая привела к ее непереносимой зубной боли.

Какое-то время эта история продолжалась. Когда Лене становилось хуже, муж приходил - но каждый раз уходил. На терапии она говорила, что всё знает и понимает, что должна выражать гнев и обиду, но она не будет их выражать, и ей нужен какой-то другой способ. Ей нужно как-то так пройти этот развод, чтобы остаться при этом в живых, но при этом делать то, что и привело её к такому состоянию. 

В конце концов Лена взяла перерыв в терапии, и мы списались с ней через несколько месяцев. Я спросила, как у нее дела, что с ней происходит. И она рассказала, что муж в определенный момент времени приходить перестал, и она переехала назад, к маме. 

Лена оставила свою квартиру в большом городе, поставила на паузу карьеру. В тот момент вона уже чувствовала себя настолько беспомощной, что как будто и не было у нее другого выхода, кроме как собрать вещи и переехать туда, где о ней будут заботиться. 

По всей видимости, это и было той невротической потребностью, через которую она не смогла пройти, которая сделала развод таким сложным и таким травматичным. Видимо, обстоятельства ее детства привели к тому, что её потребности в любви и заботе остались неудовлетворёнными. А без этого здоровая сепарация от родителей невозможна. Пока мы чего-то от родителей хотим, пока наши потребности не удовлетворены, мы будем оставаться с ними в тех отношениях, в которых эти потребности и возникли. 

До развода Лена общалась с мамой очень агрессивно - и это тоже симптом незавершенной сепарации, поскольку сепарированные дети строят с родителями качественно новые отношения, в которых все участники - взрослые. И если на том месте, где должно быть спокойствие, возникает ярость – значит, детская зависимость перешла в контрзависимость. 

Если ребёнку мама жизненно необходима, то взрослому контрзависимому мама не нужна вообще никак и никогда. Но динамика Лениного состояния, её физическое самочувствие так перевернули её жизнь, что она оказалась там, где  она – я думаю – бессознательно и хотела оказаться. Лена теперь была у мамы, в той же самой квартире, где росла. Она снова вступила в конкуренцию с сёстрами за то, кто из них любимей. Снова оказалась в ситуации, когда ей нужно конкурировать с помощью проблем -  соревноваться в том, кто из них несчастнее. И таким образом Лена снова продолжила бесконечные, бесполезные попытки удовлетворить ту потребность, которая так и не была удовлетворена в детстве. 

История Кати

Входные условия у наших героинь очень похожи. Катю также окружала не совсем здоровая внешняя среда. Девочка часто болела, регулярно оставалась в больнице одна, переживала реанимации, подолгу находилась в палате без родителей, лишенная возможности двигаться. Эти  травмирующие переживания, о которых мы долго и много говорили в терапии, прежде всего обусловили её потребность в том, чтобы быть с кем-то рядом. Не с кем угодно! Катя - не та девушка, которая строит отношения со всеми подряд, и речь не про открытость и свободу в отношениях. Скорее, про то, что ей необходимо чувствовать, что она не одна, находясь с кем-то ещё. 

Катя склонна строить отношения с выбранными ею людьми по типу слияния. Она может перенимать образ жизни партнёра, его привычки, его отношение к миру, присваивать себе его суждения, его эмоции. Будучи в отношениях, в том числе и в браке, она перестает понимать, какие ей нравятся фильмы, например. Может быть, Катя этого никогда и не знала, потому что другие ее отношения строились по тому же принципу - и тогда ей нравились другие фильмы.  Катя не знает, на какой работе ей хочется работать – и ориентируется на мнение своего партнёра. Она талантлива, у неё всё получается. 

Катин брак, который закончился разводом, это пример «как бы хороших отношений». Это такие отношения, когда двое людей встречаются и оказываются настолько одинаковыми, что им даже не нужно друг другу что-то объяснять. Партнеры понимают друг друга с полуслова. 

Ощущение близости и родства базируются именно на развитой Катиной способности отражать другого, как зеркало. К тому же, она не умеет слышать себя. Мужу с ней очень комфортно до тех пор, пока он не уходит с формулировкой «Мне нужно повзрослеть, ты обо мне слишком много заботишься». По факту это оказывается неправдой: он уходит не взрослеть. У него появляются новые отношения, которые построены примерно по тому же принципу, что и его отношения с Катей.

Катя остаётся не только без мужа, но и без собственной жизни. Она больше не знает, как управлять своим существованием. И поскольку теперь рядом нет объекта, вокруг которого Катя всё это время строила свою жизнь, она словно оказывается в вакууме. Этот вакуум будто возвращает ее в те переживания, которые она испытывала в больнице, и с которыми надеялась больше никогда не встретиться. Кате очень хочется слиться с кем-то еще, быстро найти нового мужчину или вернуться к кому-то из старых партнёров. Но нашей героине хватает внутренних сил для того, чтобы позаботиться о себе по-другому.

Катя на какое-то время переезжает жить к родителям - так же, как Лена. Но она решается на переезд не тогда, когда ей совсем плохо, а сразу же: собирает вещи и уезжает в родительский дом через пару дней после ухода мужа. Она обращается к родителям с ясным, прямым посылом: «Мне сейчас плохо, у меня депрессия, я развожусь и мне нужна ваша помощь. Мне нужно сейчас быть с кем-то». 

Родители, брат и сестра заботятся о ней, как умеют. Кате выделяют комнату в родительском доме, её не трогают, если она этого не хочет. С ней разговаривают, если она этого хочет. Она в любой момент может уйти к себе и побыть одна, может выйти из комнаты и поконтактировать с мамой или с папой, с братом или сестрой. 

У Кати устанавливаются тёплые, взрослые отношения с сестрой, а ведь раньше такого не наблюдалось. Катя начинает видеть разницу между родителями: мама потеплее, а папа попрактичнее. И она приходит к ним с разными посылами, с разными потребностями. С мамой Катя обсуждает своё эмоциональное состояние. К папе она ходит посоветоваться о том, как ей поступить с недвижимостью, с работой. 

Катя потихоньку учится ощущать другого человека не только тогда, когда она в слиянии с ним. Ведь  родители с ней уже не сливаются, у сестры и брата тоже своя жизнь. Теперь она может чувствовать близость с другим даже тогда, когда он находится в соседней комнате. Это становится нашей яркой терапевтической метафорой: другому не обязательно нужно быть «под кожей» у Кати, чтобы она не испытывала острых приступов одиночества. Он доступен - и этого может быть достаточно. То есть, прямо здесь и сейчас она может находиться в комнате одна и делать всё, что хочет, но если ей понадобится кто-то еще, она может выйти из этой комнаты и найти в большом доме кого-то, с кем сейчас реально поконтактировать. 

Это метафора и её будущих отношений тоже: Катя теперь может выбирать не одного исключительного человека для того, чтобы сводить в него все свои потребности. Она может пробовать и экспериментировать, и самое главное – многое способна делать сама. Когда она одна в комнате – это не результат катастрофы, а ее свободный выбор. (она хочет сейчас быть в этой комнате, потому что ей например хочется сейчас посмотреть тупую комедию, которую её интеллектуальная сестра не смотрит, а брат для них еще слишком маленький)  - если ей хочется написать стихотворение или хочется с кем-нибудь початится, она может это сделать. 

И она постепенно, тренируясь выдерживать свою жизнь в отдельной комнате, на дистанции от других, осознает, что другие могут чувствовать не то, что чувствует она. Да и = ей не обязательно чувствовать то, что чувствуют другие. 

Катин отец, например, осуждает Катиного бывшего мужа, гневается на него, а Катя чувствует совсем другое. Ей трудно поначалу не сливаться с отцовским гневом, но потом она обнаруживает, что злится не так - и не на то, что так сильно раздражает папу. Катина мама сильно переживает за ее будущее, но Катя волнуется гораздо меньше. Или что она не так уж сильно стремится в новые отношения, как, например, предлагает ей сестра. То есть, Катя обнаруживает, что есть разница между ней и остальными людьми, но при этом между ними есть и близость, и возможность контактировать. 

Катя постепенно начинает слушать и слышать то, что чувствует она сама. Она «слышит» момент, когда ощущает желание съехать от родителей и снять себе квартиру, начать жить в одиночестве. Катя так и делает. 

Наша героиня чувствует, что ей не нравится её работа. Она уходит на время в творческий отпуск, начинает заниматься танцами на пилоне. И  для неё это что-то совсем необычное, потому что никто из её знакомых не занимается танцами на пилоне. Ей даже не за что подозревать себя в слиянии с кем-то, поскольку никто подобного не делает. Она делает успехи, выступает на соревнованиях, учится выносить публичность. Катя обнаруживает, что она физически очень устойчивая и работоспособная, что ей нравится привлекать внимание. 

Исходя из новых знаний, она начинает выбирать себе работу. Изучает самые разные варианты - и находит ту, что намного больше соответствует её желаниям, чем все прошлые. Катя продолжает по-новому общаться с родителями, пробует вступить новые отношения – пусть еще не долгие и не серьёзные. Она прикасается к другим людям… 

Слушая себя, Катя почти каждый раз обнаруживает свою потребность в слиянии, но уже может от неё отказаться. Она описывает это так: «Мне всё еще хочется держать другого человека за руку, и я всё еще чувствую себя лучше всего, когда держу кого-то за руку. Но я уже могу эту руку отпустить и пережить горе или печаль, которые сопровождают этот процесс». 

Катя начинает принимать и тот факт, что её детское одиночество было экстремальным, что это было несправедливым. Она признает, что это травматическая, голодная потребность – то есть, потребность такого уровня не удовлетворится никогда, поскольку она должна была быть удовлетворена в детстве, в больнице. Например, если бы родители заходили к ней чаще. 

Катя начинает понимать, что здесь и сейчас она может гнаться за этим ощущением близости бесконечно - и всё равно останется голодной. Теперь она менее романтизированно воспринимает отношения с мужем. Катя говорит, что они всегда были вместе, и ей было спокойно, но при этом признает, что многое ей  не нравилось. Что-то её злило, что-то очень обижало. Эти неприятные чувства она остановила и не выразила, чтобы не разрушить слияние, которое было для нее так ценно, и чтобы избежать сепарации. Последней она в конце концов всё-таки не избежала и смогла прожить ее, не застыв, не травмировав себя, не вернувшись к своей детской потребности, как Лена. Она попробовала жить дальше и обнаружила такую себя, которой она никогда раньше не замечала. 

Здоровый, благополучный вариант развода при условиях, что в отношениях есть невротические составляющие, как в историях Кати и Лены  - это когда есть осознанность, когда есть способность проживать и размещать чувства. Когда мы находим достаточно внутренней смелости и внешних ресурсов для того, чтобы разместить свои переживания полноценно и посмотреть, что из этого получится. И здесь начинается какое-то развитие, отношения с окружающими меняются, и в этой точке происходит взросление. Вот такой процесс и будет считаться хорошим, здоровым вариантом развода.

Для Кати её брак навсегда останется чем-то важным и, наверное, она всегда будет чувствовать досаду и гнев, думая о бывшем муже или встречая его. Но на сегодняшний день это уже не катастрофа. В её жизни появилось очень много нового, у нее есть возможность развиваться дальше. И в этом новом сознании намного больше её самой - сумевшей пройти сепарацию. 

Неблагополучный вариант развода – это когда сепарация не происходит, когда человек в разводе уходит в травму, поскольку ему недостаточно внешних или внутренних ресурсов. И вместо того, чтобы двигаться дальше и всё-таки проживать этот опыт, он возвращается к своему травматическому существованию, к низкому качеству жизни, и остаётся в слиянии с той или иной фигурой для того, чтобы через некоторое время психика снова попробовала пройти через развод. 

Клиентские истории: религиозная жизнь и отношения с богом

 

Здравствуйте, меня зовут Анастасия Долганова, я практикующий психолог. Это цикл «Клиентские истории», в котором я рассказываю реальные истории из своей практики для того, чтобы показать как в реальной жизни, в реальных судьбах работает психотерапия. Все имена изменены из соображений конфиденциальности.

Психотерапия принципиально находится вне политики и вне религии. Задача глубинной психотерапии – адаптировать человека не к какой-либо внешней системе, а к самому себе, чтобы он мог быть свободным, целостным, ощущал свою ценность. Потому обретение или потеря веры – это не цели психотерапии. Терапевт работает с феноменами религиозности как с внутренними феноменами. 

Мы исходим из того, что  внутри собственных отношений с религией человек развивает паттерны и шаблоны, которые могут оказаться нефункциональными либо для его жизненного контекста, либо для его личности, для того, кем он является на самом деле. Если то, что происходит в отношениях клиента с религией, противоречит гуманистическим принципам, психотерапия работает с этими феноменами как с внутренними феноменами, которые могут создавать невроз. 

Можно схематически выделить три группы феноменов, характерных для религиозного сознания: 

-догматичность;

-экстремальная вина;

- уход из ситуации «здесь и сейчас» и перекладывание ответственности. 

Догматичность проявляется в правилах и принципах, которыми руководствуется человек, когда принимает решения, совершает выбор, отслеживает и осознает свою внутреннюю и внешнюю жизнь. Эти правила и принципы могут быть функциональными или нефункциональными. Если они функциональные, то они помогают человеку жить, способствуют раскрытию его потенциала, развитию, взрослению. Если же, наоборот, эти принципы нефункциональны, то они останавливают вышеуказанные процессы, лишают человека возможности быть собой и обращать собственную энергию себе во благо. 

Догматичность мышления человека может проявляться в его контроле над своим поведением и поступками, мыслями и идеями, чувствами и потребностями. Контроль над чувствами и потребностями чаще всего приводит к невротическим проявлениям, поскольку их невозможно контролировать – они просто возникают, они просто есть. Принципы психотерапии гласят, что осознавать и принимать чувства и потребности, находить для них экологичное, безопасное место в жизни – это здоровее, чем поступать с ними каким-то другим образом. 

Попытки обращаться с чувствами с позиции догмы человек не приведут к желаемому результату: человек продолжит испытывать чувства, они никуда не денутся. Переживания его попросту уйдут в тень и будут маркироваться как негативные. Но они продолжат проявляться в жизни человека – правда, совсем не тем способом, которыми он хотел бы, чтобы они проявлялись. 

Чувство обладает собственной жизнью, у него есть сила и энергия.  Психика поступает с чувствами и потребностями однозначно: она ищет поводы, ситуации и способы, которые позволят ей эти переживания как-то разместить. Полноценное осознание своих потребностей и переживаний, принятие этого глубочайшего и богатейшего пласта своей эмоциональной жизни даёт нам возможность полноценно распоряжаться им на уровне поведения. 

С точки зрения психологии подавленное чувство не пропадает бесследно. Не будучи легализованным, оно создает тревожные расстройства или теневую динамику – и тогда, как говорил Юнг, подавленное чувство или потребность превращается в судьбу. Тогда мы ищем и находим  возможность для удовлетворения потребностей или выплеска чувств бессознательно. 

Так довольно часто бывает, например, с подавленным гневом. Человек, исходя из своих соображений – в том числе религиозных – подавляет переживания злости, гнева, ярости, раздражения. Он может слышать только свою «солнечную» сторону. Он способен принять лишь такого себя, который любит других людей, заботиться о них. 

Но это не значит, что человек вовсе избавлен от злости, что у него теперь «нечеловеческая», божественная природа. Он - живой, а каждому человеку в той или иной степени свойственны разные переживания. Подавление переживаний и чувств вносит в нашу жизнь теневую динамику: самые разнообразные чувства и потребности всё равно реализуются, но эта реализация остается незамеченной для самого человека. Тот же гнев может проявляться в кривых, многоходовых способах построения отношений. И это для нас и окружающих гораздо может быть более разрушительным, чем если бы мы проявили его напрямую. 

История Сергея

Сергей, молодой мужчина, в девяностые годы был участником преступных организаций в России. Потом он эмигрировал в Азию, и там увлекся правильным питанием, йогой, духовным ростом. И гнев, который его и толкал на криминальные дела, оказался подавленным.

С одной стороны Сергей строит отношения с другими, исходя из своей духовности. К нему всегда можно обратиться за помощью, он всегда улыбается, откликается на чувства других. С ним можно поговорить по душам, ему можно выплакаться. Он не убивает животных и насекомых. То есть, он такой благостный, мирный, добрый, тёплый. 

Но одновременно с этим Сергей очень категоричен и агрессивен, если позиция другого, его мировоззрение не совпадают с его собственными позицией и мировоззрением. 

Агрессивность Сергея проявляется косвенно, поскольку напрямую злиться ему нельзя. Она находит свой выход, когда он, например, берет на себя обязательства перед другим и начинает с ним больше общаться. 

К примеру, если Сергей знакомится с девушкой, которая ему нравится. Он проявляет к ней теплоту и симпатию, и если девушка говорит, что ест мясо, он отвечает: «Конечно, это твоё право, мы все – свободные личности». При этом Сергей начинает чаще приезжать к новой знакомой с фруктами, инициирует разговоры, касающиеся его стиля питания. Он старается возить девушку по тем местам, где она может увидеть боль и страдания животных. 

Знакомая Сергея теперь воспринимает  его поведение как насилие. Она не «заказывала» такого образовательного процесса, ей не нравится то, что происходит. Ей не нравится осуждение Сергея, когда она при нём обедает - и она не может есть в его присутствии. Сергей демонстрирует свою агрессию и теневую динамику в пассивных многоходовых способах поведения в отношениях, но остается при этом «не злым».                        

В терапии теневые потребности рано или поздно становятся очевидными. Разглядеть их позволяют приемы и способы, с помощью которых клиент строит отношения с терапевтом. И мы начинаем видеть гнев, пассивную агрессивность.  К примеру, клиент может опаздывать или задерживать оплату, не приходит на встречу. Он потом извиняется, что не пришёл, но всё же не приходит. 

Пассивная агрессивность может также проявляться в виде каких-то ухудшений. Терапевт делает что-то такое, что не нравится клиенту, но напрямую он об этом сказать не может, потому что ничего такого не чувствует. Или потому, что ему «запрещено» это чувствовать. Состояние клиента ухудшается, и на следующей встрече терапевт испытывает вину за то, что он сделал что-то не так. И это тоже способ проявления пассивной агрессии. 

Конечно, гневом и агрессией  список «нежелательных» чувств не ограничивается. Догмы  запрещают переживания, которые вообще-то запретить невозможно. Догматичность мышления не позволяет работать с этими догмами как с интроектами – с идеями, которые можно корректировать, делать более гибкими, приспосабливать к своей собственной ситуации. Она останавливает нашу естественную и спонтанную энергию,  заставляет нас жить согласно тем догмам, которые мы приняли осознанно или неосознанно. Это создает большое количество проблем.

История Ксюши

Ксюша выросла в верующей семье. Она продолжает жить по принятым канонам, изучает религиозные тексты. Ксюшино окружение поддерживает её идеи, переживания и намерения. Но  Ксюша не может ни работать, ни любить. Оба эти признака психического здоровья – умение любить и способность работать – у нее заблокированы.

Ксюша замужем, но супруга она не любит и не хочет. У них нет детей, поскольку между ними нет сексуальной близости. При этом наша героиня давно влюблена в другого мужчину, которого много лет не видела. Они встретились всего несколько раз, было это много лет назад, но у неё сохраняется влюбленность, которая никак не реализуется. Ксюша не может работать, поскольку у неё нет на это энергии: большую часть времени она находится в депрессии, подавленности и вине.

У Ксюше в голове фоном происходит постоянный процесс. Она оценивает саму себя: о чём она думает, что она чувствует, какой она человек с точки зрения её догматичного мышления. А ведь это мышление требует, чтобы она была совсем не таким человеком, каким является.

Ксюша думает о том, что не хочет приготовить мужу ужин – а значит, она неправильная женщина.  Вроде бы она должна чувствовать себя по-другому,  она должна хотеть сделать мужу хорошо. Например, позаботиться о нём, потому что он о ней заботится. Она думает, что должна чувствовать к нему благодарность, а не безразличие. Когда она сталкивается с этими переживаниями, то пытается взрастить в себе правильные переживания. 

Например, Ксюша хочет культивировать в себе благодарность – и идёт готовить супругу ужин несмотря на то, что устала или поссорилась с ним накануне. Сегодня она совсем не чувствует благодарность, и ее поведение идёт вразрез с тем, что она ощущает на самом деле. Эта двойственность создаёт в ней агрессию, которую Ксюша тоже отслеживает. Наша героиня понимает, что она злится на мужа – и для нее это еще более серьезное нарушение догмы. Злиться ей нельзя совсем, потому что тогда она проваливается в ощущение своей греховности и начинает бояться наказания. 

Когда Ксюша злится, внутри себя она ощущает, что надвигается катастрофа: кто-то накажет её за ее чувства! Источником наказания может стать она сама: Ксюше может стать хуже, ее здоровье может пошатнуться. Возможно, она ошпарится, или встретит какого-то плохого человека. А еще наказание может отразиться на муже: например, он может попасть в ДТП по дороге домой, и это произойдет как бы потому, что она на него разозлилась. Если Ксюша злится на маму, то у мамы начнутся проблемы со здоровьем: падает давление, болит голова. На самом деле у мамы уже много лет гипотония, она пожилой человек, и в этом возрасте трудности со здоровьем обоснованы и логичны. Но для Ксюши мамины трудности со здоровьем напрямую связаны с тем, что она к маме чувствует. 

Ксюша всё время пытается держать мир под контролем с помощью своих чувств и потребностей. У нее есть такая установка: если она будет думать и чувствовать «правильно», тогда со всеми вокруг неё всё будет хорошо. А если с кем-то случается что-то нехорошее, то в этом виновата именно Ксюша, поскольку допустила внутри себя «неправильную» мысль, потребность или чувство. 

Всё своё время Ксюша проводит за внутренними изысканиями. Она слушает себя, что-то в себе обнаруживает, осуждает себя за это, предпринимает какие-то внутренние действия для того, чтобы исправить ситуацию - например, искусственно раздувает в себе другое переживание или внутренне замаливает грех. На эти процессы уходит вся её энергия. У нее практически нет излишков энергии для того, чтобы заниматься спортом или творчеством, или по-настоящему любить и строить отношения, или налаживать отношения с мужем. Ведь раньше они были хорошими, но потом провалились за счет того, что Ксюша не может с ним разговаривать, ей просто-напросто не хватает на это сил. 

И мы не всегда говорим о физической усталости.  Ведь для того, чтобы обсуждать происходящее в их отношениях, требуются время и смелость, требуется возможность послушать себя и быть с собой честной, требуется способность подобрать правильные формулировки.  Но так как Ксюша внутренне всё время себя «мониторит», анализирует, исправляет или замаливает «грехи»,  у неё просто не остается возможности и сил на это. 

Вот так религиозные догмы могут играть в нашей жизни негативную, дисфункциональную роль, серьёзно ухудшать наше самочувствие.

Другой внутренний процесс, который рассматривается психотерапией как связанный с религиозностью, это экстремальная вина. Когда Ксюша совершает внутри себя поступок, который не соответствует ее представлениям о том, какой она должна быть, что должна думать и чувствовать, экстремальная вина становится одним из видов её самонаказания. 

Вина – достаточно труднопереносимое, тяжелое чувство. Когда мы испытываем вину, мы не можем быть счастливыми, свободными или открытыми. Это тяжелое внутреннее переживание: «Я делаю что-то плохое для других, приношу им вред». А экстремальная вина заставляет нас чувствовать,  что с нами что-то принципиально, базово не так. Не так настолько, что мы приносим вред тем, кого любим, в огромных масштабах. 

Экстремальная вина может останавливать жизнь в целом. Например, Ксюша злится на маму из-за чрезмерного контроля с её стороны, и на следующий день мама заболевает. Жизнь нашей героини и так  не очень насыщенна и наполнена, но пока мама не поправится, существование Ксюши замирает полностью. Она не может думать ни о чём, кроме мамы. Она не способна делать ничего, кроме как заботиться о ней. Когда Ксюша остаётся дома одна, она может просто сидеть у компьютера, что-то смотреть – но даже не понимает, что она смотрит;  может читать, но не отслеживает, не запоминает прочитанное.  Или просто сидеть несколько часов на диване и раскачиваться или молиться. Ксюша ощущает острое страдание, вызванное виной... И один из вариантов ее самонаказания за внутренний проступок - это попасть в экстремальную вину, пережить её и через это как будто очиститься, а после - вернуться к своему, как бы полноценному, существованию. 

Ксюшина повседневность – это либо полное замирание, либо вялотекущая, медленная, неполноценная жизнь, которую она сама воспринимает на фоне этих замираний как вполне себе полноценную. 

 

История Алены.

Алена испытывает приступы экстремальной вины тогда, когда вступает в сексуальные отношения с мужчиной. Она взрослая женщина, у неё были не один и не два сексуальных партнёра. Но каждый раз, когда Алена чувствует возбуждение, когда она испытывает страсть, влюблённость, тягу к новому мужчине – она возвращается в детство к своей бабушке, которая говорила: «Алена, такие чувства испытывать грешно!». 

Когда-то бабушка была свидетельницей Алениной влюбленности. Речь шла не про секс и даже не про мастурбацию, никто даже белья друг перед другом не снимал. Это было в детском саду: какой-то мальчишка подарил Алене цветы. Она чувствовала себя в тот момент такой красивой, желанной, востребованной… А потом, счастливая и вдохновленная, вернулась домой к религиозной бабушке. Пожилая женщина увидела её состояние, спросила, в чём дело, услышала историю о букете цветов и мальчике - и осудила девочку за то, что она всё это чувствовала. 

Кроме всего прочего, бабушка сказала, что девочка в возрасте Алены не должна этого всего ощущать, потому что иначе она будет грешить. И что влюблённость внучки не светлое и чистое переживание, а исходит от сатаны. Бабушка сочла, что это искушение, и сообщила девочке: та должна делать в своей жизни всё, чтобы не чувствовать себя подобным образом, потому что это ведет к греху, разврату. А в результате – к аду. 

Сама бабушка Алены жила без секса, у нее не было мужчины. Зато она говорила, что живёт праведной жизнью и приводила внучке себя в пример. Потом подобные ситуации повторялись несколько раз, когда Алена, к примеру, задерживалась после прогулки, или когда бабушка нашла у нее записку от одноклассника. Они не были столь же яркими, как тот случай с букетом, поскольку Алёна больше не показывала своих переживаний. Но разговоры с бабушкой продолжались и продолжались…

Алена уже много лет живёт  в десятках тысяч километров от бабушки. Но каждый раз, влюбляясь, она испытывает экстремальную вину, поскольку у неё есть информация, что её чувства неправильны, их быть не должно. Алена словно совершает что-то неугодное богу и угодное дьяволу тем, попросту испытывая определенные чувства. Как будто она своими ощущениями вредит себе, обуславливает своё будущее в аду и вообще делает самое плохое, что может быть. Эта вина приносит ей много страданий и, безусловно, сильно ограничивает её жизнь. 

В терапии экстремальная вина Алены трансформируется: она остаётся с ней в виде неких «уколов». Раньше виновность сопровождала девушку в форме пролонгированного чувства и мешала ей строить отношения с мужчинами в принципе. Сейчас же Алена знает, что вот здесь, вот в этом месте, когда она осознает свою влюблённость, последует укол вины и страха. Укол страдания, который она может использовать, чтобы остановить себя в этих переживаниях - или не использовать, поступив со своей виной по-другому. Например, вспомнить о том, кто она сейчас, какие у неё сегодня ценности и принципы, «вернув» бабушке догмы, которые мешают Алене, и сохранив для себя только те, что функциональны. 

Говорить об экстремальной вине, как и о религиозных догмах, достаточно сложно, поскольку клиент может воспринимать сам этот разговор как источник экстремальной вины. Ведь о религии плохо не говорят, о боге плохо не говорят. Сомневаться в нём нельзя, и признаваться в том, что бог приносит не счастье, а боль и страдания, тоже может быть экстремально страшно. Подобные идеи могут вызывать болезненное чувство вины и вызывать много страданий. Поэтому часто такие разговоры бывают непрямыми, и возможны они не в первые месяцы терапии, а, скорее, тогда, когда человек учится быть с собой более честным и более принимающим. Наверное, распространённый внутренний феномен, который наблюдается у религиозных людей— это неприятие себя, если человек чувствует, что не соответствует каким-либо правилам и шаблонам.

 

Третий феномен, который может возникать в отношениях с религией и быть объектом психотерапевтической работы — это уход из «здесь и сейчас» и избегание ответственности. В каком-то смысле он противоположен феноменам, описанным выше. 

Находясь во власти догматичного сознания и экстремальной вины, человек ощущает себя рядом с религиозными представлениями никчёмным, ненужным, греховным и непринятым. Когда же человек внутренне чувствует, что он догмам соответствует, он может испытывать неадекватное ощущение своей правоты по поводу того, что он делает все, как надо. И появляется ощущение, будто он отдаёт ответственность за свою жизнь некой фигуре бога или некому своду правил и шаблонов. Действуя с опорой на них, он может внутренне жить хорошо, ощущать себя правым. Но правота эта не очень адекватная, она напоминает нарциссическую правоту, ведь нарцисс не может ошибаться. Человек будто постулирует: «Я прав, потому что праведно живу» Это и имела в виду бабушка, которая сообщила Алене, что праведная жизнь без мужчины, без влюблённости и без секса ведёт к раю, а всё остальное -  к аду. 

Такие феномены редко возникают у молодых. Они характерны для людей в возрасте, которые уже  потратили много времени на то, чтобы, например, избавиться от вины - ее наконец заменило чувство собственной правоты. И тогда жизнь «здесь и сейчас», в которой есть отношения, переживания и чувства, становится намного менее значимой, чем вечная жизнь, которая ждёт религиозного человека после смерти. И делать что-то здесь и сейчас становится важным, исходя не из того, что происходит здесь и сейчас, не исходя из того, как это повлияет на отношения и собственное качество жизни - а исходя из того, что со мной будет дальше, после смерти. 

Тот, кто находится во власти этого феномена, не придает значения тому, как повлияет сказанное им на другого. Бабушка Алены не задумывается, как отразятся ее слова на внутреннем состоянии девочки, на ее эмоциях, её отношении к себе самой, на том, как у Алены будут развиваться отношения в будущем. Обширный пласт, опыт бабушкиной светской, не внутренней жизни перестаёт иметь значение. Значимость духовного, догматичного, религиозного повышается, замещая собой реальную жизнь и реальные отношения. 

И это проявляется во всех отношениях, которые есть у человека - с мужьями, детьми, родителями. Вместо того, чтобы проявлять себя и нести ответственность за то, как я проявляю себя, я как бы прикрываюсь неким набором правил. Эти правила чаще всего выборочные, неосознанные, но они создают для меня подобие брони. 

Человек в такой броне чувствует себя неуязвимым, поскольку «всё делает правильно». У него есть некий «последний аргумент», авторитет, с которым не поспоришь - бог. И так как я живу правильно, то  внутренне я как бы даю себе право говорить голосом бога, осуждать, как бог и так далее. 

Это такие своеобразные нарциссические отношения, когда человек путает собственную реалистичную фигуру и собственные реальные отношения с божественными и религиозными отношениями. Чаще всего это отношения насилия с другими людьми. Рядом с человеком, который занимает непринимающую, осуждающую, обесценивающую оценочную позицию другим людям некомфортно. Знакомых и близких она ранит, травмирует. 

Люди, которые находятся во власти этого феномена, на терапию не приходят. К специалистам обращаются жертвы, которые пострадали от подобного отношения – такие, как Алена. В контакте с терапевтом они будут обсуждать, попытаются по-другому переварить послания, которые исходили от этой фигуры. Они заново учатся ценить себя и свои отношения, чувства, чтобы они не были разрушительными, но способствовали наполнению жизни и духовному развитию. 

В психотерапии высшая ценность – это возможность полноценно быть тем, кто мы есть и проживать собственную жизнь. Если отношения человека с божественной фигурой или с религиозностью этой задаче не способствуют, то терапия работает с этим как с внутренним феноменом отношений.

Мы говорим об описанных выше шаблонах как о том, что человек делает сам с собой. И когда в том, как он обращается с самим собой, появляется гибкость, тогда у него появляется больше ресурсов и больше энергии на то, чтобы жить собственной жизнью и самостоятельно выбирать, будет в ней бог или нет.

Клиентские истории: отношения с едой 

Компульсивное переедание, обжорство, лишний вес – с этими запросами люди часто обращаются к психотерапевту. О том, что специфические отношения с едой говорят о психологических проблемах, а не про саму пищу, мы узнаем, прочитав широко доступные статьи, исследования, книги. И клиенты идут на психотерапию для того, чтобы решить свои психологические проблемы, которые мешают им наладить свои отношения с едой. Их жизнь часто вертится вокруг еды, парадоксальным образом они и в терапии склонны говорить только о еде, оценивать динамику и результаты работы по тому, похудели ли они в процессе терапии или нет. 

Переедание – это непростой запрос для терапевта.  Статистика говорит, что довольно высокий процент клиентов, пришедших с этой проблемой, закончит терапию резко, в одностороннем порядке оборвет ее, создав напряжение и даже травму в существующих отношениях. Около 30% клиентов, которые обратятся к специалисту по поводу лишнего веса, поступят именно так. Причем чем выше вес, чем больше у клиента проблем – тем выше эта вероятность. 

Я думаю, эта закономерность иллюстрирует ту глубину и тяжесть невротической динамики, которая уже есть в поведении клиента к тому времени, когда он обращается за помощью, и которая вообще приводит человека к перееданию. 

Тот, кто страдает перееданием, не знаком в полной мере со сферой собственных потребностей.  Одна моя клиентка привела очень удачную метафору: «Такой человек живет как куколка или спелёнутый ребёнок, у которого зажаты руки, ноги, все тело. И единственной возможностью контактировать с окружающим миром остается рот…» 

В таких условиях еда как ресурс приобретает сверхзначимость. И при этой сверхзначимости  человек начинает есть, чувствуя любую потребность - просто потому, что это доступно. Ведь тело «спелёнуто», больше ничего он сделать не может, мир недостижим, остаётся только еда. 

Когда страшно –  можно поесть, когда радостно – поесть, когда проблемы на работе – поесть, когда хочется любви – поесть. Когда хочется самоуважения или секса, или отношений, или денег – он может поесть.  Какие-то из этих потребностей человек осознает, какие-то нет, но все они остаются нереализуемыми.

Зачастую люди, для которых характерна эта проблема, в раннем детстве и позже оказывались в таких ситуациях, когда их потребности ни для кого не имели значения. То есть, они не имели значения для родителей, которые изначально обеспечивают ребенку удовлетворение его потребностей на разных уровнях.

 Если у родители чувствуют свои собственные потребности, а значит, и потребности ребенка – тогда у последнего есть возможность постепенно знакомиться с тем, что он чувствует или хочет. Он может понять, как со всем этим поступать и распоряжаться. Если же у родителей со своими потребностями тоже не очень хорошо, они могут воспринимать своё родительство – в основном речь про матерей – как необходимость позаботиться физически. То есть - накормить. И тогда заменой любви становится еда, заменой отношений становится еда, заменой любого другого ресурса тоже становится еда.  

Часто при этом в детско-родительских отношениях существует двойное послание. С одной стороны еда – это единственное, что может дать родитель, а с другой – родитель недоволен тем, как его ребенок выглядит или тем, сколько ребенок ест. И тогда взрослый начинает эту еду контролировать. В таких условиях пищевые отношения становятся вообще всем содержанием детско-родительских отношений. Посредством этих отношений удовлетворяется и потребность в конфликтах, с помощью еды можно разместить гнев на себя или родителей – например, отказавшись от нее. Еда дает возможность о чем-то поговорить, поконтактировать. 

Бывает, что коммуникация, общение возможны только во время принятия пищи. Например, когда мы с семьей обедаем, и только в этот момент можем немного поговорить . Не то чтобы полноценно, по душам, но если мы не на кухне, то мама или папа вообще недоступны для контакта. Таким образом еды в жизни ребенка становится очень много, очень многое теперь на неё завязано, и реализовывать свои потребности другими способами становится все менее возможно. И изначально ребенок этому не учится, и потом эти умения не закрепляются, не развиваются. Даже если какие-то умения и возникали, то они постепенно исчезают. 

Компульсивное переедание – как и любая другая компульсия, навязчивость – это одно из вариантов тревожных расстройств. Все тревожные расстройства имеют одну и ту же психологическую причину. Когда человек не реализовывает в контакте с миром свои потребности и чувства, энергия, которая остаётся внутри него, приобретает характер тревоги. 

Например, я хотел бы сейчас закричать, но я останавливаю этот импульс. При этом энергия на это у меня остается, она расползается и превращается в тревогу. Эта тревога принимает более и менее привычные формы – фобии, панические атаки, беспокойство по поводу денег, будущего, собственной внешности. 

Чтобы работать с компульсивным перееданием, необходимо вернуться в сферу потребностей и начать слушать и слышать то, что там происходит. И это сложный момент в терапии, так как клиент с компульсивным перееданием хочет и может говорить только о еде. Более того, в отношениях с терапевтом он реализует те же самые паттерны, что и в отношениях с едой. 

На самом деле при компульсивном переедании пища не насыщает. Как это работает? Представьте: вы хотите мяса, но есть только овощи. И сколько бы вы этих овощей не съели, они вас не насытят. Так же и тот, кто компульсивно переедает, хочет не еды как таковой. Сколько бы он ни ел, удовлетворения он не получает, так как у него нарушена способность испытывать удовлетворенность и напитываться тем, что он принимает. 

В отношениях с другими – в том числе и с терапевтом – он реализует тот же паттерн, постоянно оставаясь голодным. Это проявляется так: что бы ни происходило в отношениях, это не удовлетворяет потребности и не приносит облегчения. Что-то между вами происходит, и это как бы здорово, но оно не имеет никакого значения. Например, включённая, вдумчивая эмоциональная поддержка терапевта на протяжении сеанса имеет намного меньшее значение, чем съеденная котлета. 

Терапевтическая работа при переедании строится не столько на самом переедании, не столько на голоде и сытости как таковых, сколько на метафорах этих понятий. Терапевт учит клиента различать свой голод во всём его разнообразии. Ведь это может быть голод не только тот,  что исходит из желудка. Голодом может обернуться совершенно другая потребность - социальная, эмоциональная, физическая. И при этом она тоже ощущается как голод, как некая  неудовлетворённость. 

Если у нас здоровые отношения с едой, мы выбираем то, что мы хотели бы получить сейчас. Прямо или метафорически мы берем то, в чем нуждаемся, из окружающего мира или находим это  внутри себя самих, если в окружающем мире это сейчас получить невозможно. Мы удовлетворяемся этим, ощущаем сытость, и это даёт нам возможность хотеть чего-либо ещё. 

Этот цикл у человека с компульсивным перееданием нарушен, и задача психотерапии – восстановить все его блоки. В первую очередь – вернуть способность различать разные виды голода.

Слитые потребности, которые ощущаются как желание поесть, на самом деле намного более разнообразны и дифференцированы. Приведу в пример еще одну метафору, автор которой – клиент с перееданием. Он рассказывает, будто он пришёл в лес и услышал в нём много-много разных звуков: ежик прошуршал, пропел соловей, ветер зашумел – и это всё можно слышать раздельно! Но у того, кто страдает компульсивным перееданием, есть постоянный фоновый сильный шум. Как будто он пришёл в лес, а рядом шумит стройка, и никаких ёжиков не слышно, только перфоратор. 

Первая часть терапевтической работы – научить различать виды голода, научиться придавать значимость другим потребностям, кроме еды. Но мало уметь их различать: нужно ещё и научиться их реализовывать .Таких навыков у людей, подверженных компульсивному перееданию, практически не бывает. Ведь в детстве их никто не научил тому, как люди поступают со своими потребностями. Что мне делать, если я хочу кричать, но при этом не хочу, чтобы наши отношения прерывались?  Как поступить, если мне недостаточно моего партнёра (к примеру, он домосед, а мне нравится ходить в клуб)?  

И вот эта работа – как теперь поступать с другими потребностями, если они существуют – немного освобождает руки человеку с компульсивным перееданием. Он начинает осознавать, что голод, который он испытывает, далеко не всегда является физическим голодом. И клиент может научиться спрашивать себя, чего же он сейчас хочет: спать или пить, с кем-то пообщаться, или пообниматься, поговорить о своих чувствах… Звучит просто, но на самом деле это тяжелая работа.  Расслышать сквозь звуки перфоратора тонкое пение птиц – это задача, которая требует времени и постоянного мониторинга себя на предмет «Чего же я сейчас хочу?»

Решая эту задачу, мы можем использовать логику. Есть эмоции и потребности, которые обусловлены логически. Например, если я сегодня поссорилась с подругой, то вероятность того, что после этого я действительно хочу пойти и съесть ведро жареных куриных крылышек – минимальна. Ведь на самом деле мне нужно что-то другое. Я могу проанализировать эту ситуацию с точки зрения логики, спросить себя: «А что сейчас нормально было бы чувствовать?» Например, нормально было бы чувствовать испуг, страх, что наши отношения с подругой прекратятся. Нормально было бы грустить из-за того, что мы поссорились. Нормально было бы испытывать злость. 

И тут я могу подумать: «Если такие чувства после ссоры с подругой логичны, значит, их я, скорее всего, и испытываю. Хотя на самом деле я этого не чувствую и «хочу» съесть ведро жареных крылышек». Но я могу подумать о том, как бы эти переживания разместить, какие в них заключены потребности. Хочу ли я перезвонить подруге и сказать ей, что она была неправа? Хочу ли я расспросить ее о наших отношениях, о том, что она чувствует? Хочу ли узнать, расстались ли мы навсегда, или это какой-то временный период? Хочу ли я на неё накричать, потому что она поступила со мной несправедливо? А может быть, я сама хочу на неё обидеться и на какое-то время прекратить контакт?

До какой-то степени логика помогает нам провести такую работу. Раз за разом человек учится отслеживать события, которые с ним произошли, и анализировать, какие переживания в связи с ними были бы логичными, спрашивать себя «А как я сейчас себя чувствую?» 

Мы учимся говорить себе: «Сейчас было бы нормально чувствовать злость, а как себя чувствую я? У меня сейчас такое-то дыхание, такое-то настроение, такой-то уровень тревоги. Я более резко двигаюсь, роняю кружки, случайно бросил телефон – ага, наверное, это всё-таки про злость…» И тогда в следующий раз, когда я попаду в схожую ситуацию, то с большей вероятностью услышу, что я не крылышек хочу, а что я злюсь и хочу что-то разбить, например.

Возможно, что компульсивное переедание - это вариант аутоагрессии, когда человек направляет злость не вовне, а на самого себя, а  после приступа переедания переживает острое чувство вины. Постепенно мы учимся справляться и с этим тоже, понимая, что «если сейчас я хочу себя наказать, то я на что-то злюсь». Можно задать себе вопрос: «Что меня разозлило? Что со мной сегодня происходило? На кого злюсь на самом деле?»  Долгая, медленная и тонкая работа постепенно приводит к тому, что шум перфоратора как бы затихает, и теперь мы можем слышать другие звуки. 

Но таких результатов удается достигнуть далеко не всегда. Это возможно, когда человек продолжает работу , продолжает удерживаться в клиент-терапевтических отношениях. Но бывает, что не удерживается. Тогда клиент поступает с терапевтом как с едой: как бы «съедает» всего терапевта и, неудовлетворённый,  уходит. 

Потому в процессе терапии при компульсивных перееданиях можно и нужно много говорить об удовлетворении. Не только о голоде, не только о поиске объекта («чего я хочу, как я могу это сделать») – но и о том этапе, когда я удовлетворен тем, что сделал. Так же, как мы учимся чувствовать ощущение голода и дифференцировать его, мы учимся слушать ощущение сытости и дифференцировать его. 

Учимся чувствовать: «Я наелся, мне сегодня больше не надо, больше уже непереносимо». И это касается не только пищи. Бывает же « слишком много разговоров на сегодня» или «слишком много молчания». Или «слишком много твоего, терапевт, сочувствия ко мне, а я к этому не привыкла и смущаюсь, убегая из контакта». Или «слишком много злости», или «достаточно людей на сегодня». Это такая же работа, как и с голодом, просто по отношению к другому объекту. Мы учимся осознавать сытость, ощущать её не только физиологически, но и эмоционально.  Мы учимся отличать переедание (когда всё уже, тошнит), которое маркируется отвращением, от настоящей сытости, оставляющей после себя ощущение удовлетворения. 

История Жени

Женя переедает не постоянно, а периодически. Компульсивным перееданием в ее жизни  отмечены периоды сильного стресса, в которых она теряла контакт с собой и была склонна к тому, чтобы не слышать свои потребности. Первая эмиграция в азиатскую страну и достижение успеха в тех условиях, учеба в университете, научная карьера и сложные отношения, на фоне которых она пополнела, потому что ела. 

Женя рассказывает о высоком уровне стресса, о том, что она мало спала, о том, что у нее не получалось до конца позаботиться о себе, потому что она была в другой стране с другим языком. Научные руководители, работодатели, мужчина, с которым она была в то время,  предъявляли к ней много требований. И когда уровень стресса стал слишком большим, она начала переедать. Это Женина стратегия из детства: когда что-то идет не так, нужно зажаться и терпеть. 

Для нашей героини это была первая эмиграция. Переезд был полон радужных надежд: он давал  возможность вырваться из маленькой и бедной страны, зарабатывать деньги, реализовываться в социальном плане. И на этом фоне она выбрала многое в себе подавлять. Например, подавлять свою усталость или своё ощущение беспомощности. Или чувство, что Женя не со всем справляется до конца. 

Вместо того, чтобы позаботиться о себе в плане ресурсов, Женя выбирала увеличить напряжение: спать ещё меньше, учиться ещё больше, работать ещё напряженнее. Но это не означает, что у неё всё получалось. Ведь усилением напряжения невозможно решить все проблемы.

Девушка чувствовала себя подавленной и покинутой, ей было одиноко без родителей, без друзей, которые остались на родине. Жене было сложно, страшно и трудно. Она могла бы позаботиться о себе в этой ситуации. Могла бы позаботиться о себе в смысле социальных отношений, могла бы выбрать для себя более тёплого и ресурсного мужчину. Это был период, когда всего этого она сделать не сумела, потому что даже не слышала, что она всего этого хочет. Женя выбрала переедать и напрягаться. 

Спустя десять лет нашей героине пришлось вернуться в ту маленькую бедную страну, где она родилась. И тогда случился второй период компульсивного переедания, значительного набора веса. Он был связан с крушением надежд, с отказом от планов, с переживанием того, что у нее многое не получилось. Она приехала к постаревшим родителям, отношения с ними изменились: теперь она яснее видела их несовершенство и больше не могла на них полагаться так же, как раньше.  Она переживала потерю друзей, которые не остались на том же уровне за те десять лет, что она провела в другой стране. Все это заставляло переживать – и есть. 

Потом Женя опять эмигрировала, на этот раз в западную страну. И этот период тоже был отмечен  большим набором веса, с которым она и пришла в терапию полтора года назад. Это не основной её запрос, но на каждой консультации, на каждой нашей встрече так или иначе она обозначает вопрос веса и еды. 

Женя говорит о том, сколько она съела до консультации, сколько съела накануне. Рассказывает, что у нее было с едой на протяжении той недели, когда мы не встречались. Она объясняет, как набор веса ограничивает её попытки строить новые отношения с мужчинами, поскольку ей нечего надеть, поскольку ей за себя стыдно, поскольку её кожа в плохом состоянии, поскольку она мало спит из-за ночных перееданий и чувствует себя утомлённой. Вроде как дело в еде, но на самом деле- в том уровне стресса, который Женя испытывает. Она взяла ипотеку в западной стране, это большие деньги, и вообще-то нормально об этом тревожиться. Она решила работать на себя и развивать собственный бизнес – и об этом тоже нормально тревожиться! Нормально нуждаться в ком-то, чтобы получать поддержку. 

В ту же страну через некоторое время эмигрирует Женина сестра с мужем, и их положение с супругом более устойчиво, чем у нашей героини. Девушка мучается завистью и ревностью к сестре, потому что та больше времени проводит со своей большой семьей. Женя ощущает потребность просить о помощи, но останавливает её, как тогда в Азии. Она сжимает себя в кулак, говорит себе, что нужно стараться, больше работать, осваивать новые рынки, пойти учиться. Она ставит себе цель поехать на платные курсы. Её уровень социальной изоляции и стресса довольно высок, и она нуждается в ресурсах, в поддержке, в ком-то, кто её выслушает или поможет, или подскажет, как строить бизнес. Ей нужен тот, кто подскажет, какие варианты будущего её ждут, если она всё же не справится с ипотекой. Тот, кто показал бы, что это не катастрофа: это не означает, что она останется на улице и будет ночевать на скамейках.

Женя поступает со своими чувствами и потребностями стереотипно. Она «зажимает» тело, оставляет только рот, чтобы общаться с окружающим миром на языке потребностей - и компульсивно переедает. 

Когда девушка в процессе терапии начинает осознавать всю полноценность и разнообразие своих переживаний, она обнаруживает, что там есть не только стресс, но и гордость. Женя теперь может говорить о том, как она хороша в своей профессии на самом деле, как она гордится своими умениями. Она учится чувствовать себя уверенной в своей профессии, ведь она действительно высококлассный специалист. 

Женя начинает слышать и другие чувства к своей сестре: и нежность, и любовь, и желание помочь ей тем, чем она может. Начинает ощущать любовь к племянникам. Она начинает чувствовать возбуждение и интерес к мужчинам, которые её окружают – не только в том смысле, что надо уже построить отношения, потому что ей уже много лет, но и что это действительно было бы интересно. Она видит: «Вот этот мужчина веселый, этот тёплый, а этот кормит в дорогих ресторанах, а этот заботится о том, чтобы моя машина всегда была чистой». 

Это разнообразие жизни постепенно становится доступно Жене благодаря разговорам о её чувствах и потребностях. Незаметным образом она снижает количество пищи, которую она употребляет. Это парадокс: отношения с едой становятся более здоровыми тогда, когда они перестают быть во главе угла. Для того, кто пришёл на терапию, чтобы похудеть или наладить отношения с едой, изменения в этой сфере становятся заметны только тогда, когда они уже произошли, когда он уже не переедает какое-то время, когда его вес уже снизился. То, что было важнее всего раньше, приходит тогда, когда у других событий, чувств и потребностей появляется значимость.

Итак, переедание – это способ человека быть в контакте с миром тогда, когда у него остаётся для этого один-единственный ресурс: рот и поступающая через него еда. Терапия переедания, изменение отношений с едой не научат контролировать пищу, поскольку в этом случае значимость ее только возрастает. 

Терапия переедания построена на том, что мы медленно и постепенно открываем для себя другие стороны жизни, которые могут приносить разные чувства и быть связанными с другими потребностями. Чем глубже мы понимаем себя, чем больше звуков слышим в собственном внутреннем лесу – тем меньше у нас проблем с пищевыми отношениями.                                           

 

                                                                      

Клиентские истории: Панические атаки.  

Паническая атака – это острый приступ тревоги, который сопровождается дереализацией и страхом смерти. Он обычно случается внезапно. Когда приближается паническая атака, человек может чувствовать, что его состояние ухудшается – но может и не чувствовать этого. Чаще ощущают приближение приступа те, кто хронически страдают паническими атаками. Со временем они учатся осознавать свое состояние. 

Приступ может случиться и днем, и ночью. Во время панической атаки у человека «плывет» сознание, он боится, что сейчас умрет. Это и есть дереализация: когда мы как бы теряем реальность, и это ещё страшней.

Паническая атака – это не просто приступ страха, это одновременно и боязнь самого страха: человеку кажется, что сейчас с ним случится что-то плохое. Панические атаки — это действительно тяжёлые состояния, и люди часто обращаются к специалистам, чтобы от них избавиться. Пока что чаще с этой проблемой идут к психиатрам, которые помогают с фармакотерапией. Но всё больше и больше людей обращается к психологам и психотерапевтам, чтобы понять причину этих состояний и научиться жить без них.

Психотерапевты работают с паническими атаками двумя путями: тактическим и стратегическим. Тактическая работа — это облегчение самого состояния, тяжести панической атаки. Стратегическая терапевтическая работа нацелена на то, чтобы клиент жил жизнью, в которой не будет панических атак. 

Тактическая помощь при панической атаке связана с обеими её составляющими: с дереализацией и со страхом смерти. Страх смерти, который возникает во время панической атаки, имеет физиологические причины. Психика ведь постоянно следит за тем, что происходит с нашим организмом. Она «мониторит» состояние всех его систем, и, если что-то идёт не так, она реагирует на происходящее. И если в организме происходит что-то, что связанно с остановкой жизни, психика реагирует на это приступом страха, который возвращает жизнь человеку. 

Остановить саму жизнь

Я думаю, на физиологическом уровне паническая атака начинается с остановки дыхания. Дыхание — это один из глобальных процессов, с помощью которых организм контактирует с окружающей средой. Пока мы дышим, мы живём – а когда дыхание останавливается, останавливается и жизнь. Но на дыхание влияет не только наша физиология. Так, мы задерживаем дыхание в разных эмоциональных состояниях. Мы можем задерживать дыхание, когда нам больно: бывает, мы ощущаем эту боль физиологически на вдохе или на выдохе. 

Астматики задерживают дыхание, когда им нужно реализовать, разместить в мире какие-то чувства или переживания. Но вместе со своим криком, стоном или просьбой о помощи они останавливают и дыхание - и выдох становится напряжённым, спазмированным. 

Мы задерживаем дыхание на вдохе, когда у нас есть психологические причины чего-то не брать из окружающей среды. И тогда вдох становится напряжённым и спазмированным, как выдох астматика. 

Часто информацию о тонкостях и особенностях нашего дыхания мы не осознаем: она остается на уровне бессознательного. Остановка дыхания говорит о том, что человек склонен «останавливать» свою жизнь — прежде всего на уровне психики. Он склонен останавливать слова, останавливать свои действия и даже пресекать себя в те моменты, когда мышцы его лица стремятся принять какое-то особое выражение. То есть, базово панические атаки развиваются у людей, которые склонны к остановке жизни - а значит, склонны к тревожным расстройствам. 

Паническая атака - одна из форм проявления тревожного расстройства. Фобии, тяжёлые приступы тревоги без панических атак, обсессивно-компульсивные состояния ( когда человеку нужно всё категоризировать или раскладывать по порядку, высчитывать углы, высчитывать расстояние между мебелью, особым образом собирать сумку) — это всё проявления тревожного расстройства, как и паническая атака. А тревожное расстройство имеет в своей основе именно остановку жизни: нереализованная энергия превращается в тревогу, и та принимает болезненные формы. 

Таким образом, паническая атака начинается с остановки дыхания. И в такой момент психике, чтобы заново запустить процесс дыхания, нужно испугаться. Вы замечали что, когда мы боимся, то дышим очень активно? Дыхание испуганного человека — это гипервентиляция легких. И на фоне произошедшей остановки дыхания подобная гипервентиляция, вызванная страхом, как бы возвращает тело к жизни. 

Теперь мы помним, что паническая атака — это приступ страха смерти, это реакция психики на остановку дыхания. А значит, первое, что с тактической нужно сделать при панической атаке —  это восстановить собственное дыхание. Осознанные вдохи и выдохи помогают сделать паническую атаку менее интенсивной, сокращают ее длительность. Дышать таким образом мы можем научиться и самостоятельно, и с помощью терапевта.  Это, кстати, достаточно простой навык — но, как ни странно, не особенно привычный для нас. Далеко не все люди умеют дышать осознанно. Но если человек склонен останавливать своё дыхание, ему необходимо научиться это делать. И обычно человек с паническими атаками, который учится осознавать и восстанавливать свое дыхание, обнаруживает, что он привык останавливать дыхание гораздо чаще, чем ему казалось. Он делает это в разных ситуациях – но только теперь это понял...

История Игоря

Мой клиент, молодой мужчина, заметил, что останавливает дыхание тогда, когда с ним говорю я, его терапевт. И пока я разговариваю, он не дышит. Когда Игорь начинает говорить — он снова может дышать. Если я делаю комментарий или вступаю в диалог, Игорь замирает, останавливая дыхание. И это происходит не только тогда, когда он общается со мной. Он может перестать дышать на улице, во время общения с другими людьми — то есть, его дыхание всё время неровное, сбивчивое. И когда уровень этой задержки превышает какую-то критическую массу, то случается паническая атака.

 

При этом Игорь как человек с хроническими паническими атаками может чувствовать их приближение: тревога возрастает, дыхание задерживается все чаще… То есть, что-то идёт не так: что-то случилось, есть переживание, которое он останавливает. И тогда Игорь в принципе начинает начинает дышать меньше. Он чувствует нарастающую тревогу, ощущает внутренний невротический дискомфорт. Он воспринимает этот дискомфорт как признак, что приближается атака. И это— его реакция на физиологическое и психическое состояние, в котором паническая атака — это вишенка на тортике, но не причина того, что с ним происходит. Его организм не готовится таким образом к панической атаке — он так сигнализирует, что что-то идет неправильно.

Вернуть себя в реальность 

Второе, с чем мы работаем тактически, это дереализация. Это плывущее сознание добавляет страха, мешает, затрудняет контроль дыхания. Ведь очень сложно сосредоточиться на том, как мы дышим, если мы в это время не очень понимаем, где мы и с кем находимся, и кто мы вообще такие!  

Навык вернуть себя в реальность — это вторая задача, которую терапевт и клиент решают тактически. Это значит, что человек с паническими атаками должен научиться цепляться своим сознанием за реальность, возвращая себя в «здесь и сейчас». 

Это можно делать через тело. Терапевты при панических атаках рекомендуют клиенту встать на обе ноги так, чтобы почувствовать ступни, чтобы ощутить опору на ноги. Почувствовать своё тело, может быть, за что-то ухватиться. Можно использовать и зрение: куда-то посмотреть, зацепиться за что-то взглядом. «Ага, вот такого цвета здесь шторы, на них такой-то узор. А вот еще тут растет цветок, у него какие-то интересные листья...»

Можно «зацепиться» за людей, которые есть рядом, поговорить с ними. Наша задача — обнаружить ниточку реальности. Реальности, в которой у нас есть тело, рядом есть другие люди. То есть, помимо страха смерти, который мы переживаем, есть окружающий мир, который существует здесь и сейчас. И мы можем потихоньку привести себя обратно в реальность, держась за эту ниточку. Этот навык тоже помогает сделать паническую атаку более короткой и менее интенсивной. То есть, когда случается паническая атака — а она может произойти и во время терапии тоже — мы учим человека возвращаться в реальность и восстанавливать своё дыхание. Это то, что облегчает состояние здесь и сейчас. Но эти приемы не решат саму проблему, на почве которой вообще возникли панические атаки. 

Найти причину 

Причин для возникновения панических атак по большому счёту две. Паническая атака может быть реакцией на сильный единоразовый стресс, на острую травму. Когда  с человеком произошло что-то экстремальное по степени страданий, переживаний —  и в этой ситуации он замер, что-то остановил, что-то подавил, какая-то энергия в нем осталась нереализованной. И теперь у него развивается тревожное расстройство по типу панических атак. Так и будет, пока он не вернет, не воссоздаст в себе возможность полноценно жить, ничего подобным образом не останавливая. 

История Ани

Аня переживала панические атаки на протяжении примерно полугода после того, как она попала в тюрьму в Азии. Она незаконно работала в одной из восточных стран, и её посадили в тюрьму после облавы вместе с другими коллегами. Потом состоялся суд, после которого её освободили, потому что виноват был их работодатель. Но те несколько дней, которые она провела в тюрьме и, самое главное, день, когда Аню судили, не прошли для нашей героини бесследно.

Понятно, что подобное происшествие способно само по себе вызвать очень высокий уровень стресса. Чужая страна, тюрьма, общая камера, охранники не говорят по-английски. Никто не объясняет девушке, что происходит, что будет дальше. Ей дают только короткие инструкции: не смотреть в глаза судье и со всем соглашаться. Ане объясняют: если она начнет перечить, что-то доказывать или объяснять, даже о чём-то спрашивать или просто поднимет глаза на судью — это будет неуважение к суду. И тогда ей грозит более суровый приговор…

Аня провела несколько дней в камере в тревоге, в гневе на работодателя. Невозможно представить себе, какого масштаба было её возмущение, ведь наша героиня не думала, что окажется в этой ситуации. Она не знала, что её работодатель поступает непорядочно по отношению к своим работникам. И эти несколько дней сопровождались  физиологическим дискомфортом, нарушением физических границ, фрустрацией оттого, что она лишена обычной жизни, страхом за будущее. А вдруг ее депортируют или посадят в азиатскую тюрьму? Это крах и катастрофа. Аня старалась об этом даже не думать.

И вот, когда настает день суда, Ане нужно все эти переживания остановить, зажать. Ей надо молчать и смотреть в пол. И девушка пришла на этот суд, молчала, смотрела в пол… Судья её оправдал, Аню выпустили из тюрьмы. 

Но она осталась в этом замершем состоянии. Всё, чего она хотела - это просто забыть о произошедшем, как будто это был страшный сон, жить обычной жизнью, никогда об этом не вспоминать и не разговаривать. Но так не бывает, и у Ани начались бессонница и панические атаки. Все это происходило довольно долгое время. И в конце концов, уже немножко понимая, что происходит, логически восстановив эмоциональную картину своих состояний, Аня начала выражать и реализовывать то, что с ней там на самом деле произошло.

Аня злилась, рыдала и плакала. Аня чувствовала себя беспомощной, маленькой и испуганной, забивалась в угол. Аня звонила работодателю — орала на него и угрожала ему. Аня крепко-крепко обнимала своего мужа, испытывая в полной мере страх, что она никогда его больше не увидит. Проживание того, что она в свое время подавила, заглушила, заняло у нее некоторое время.  Но когда она действительно прожила все это до конца - последний раз как раз ознаменовался невероятным гневом - то её панические атаки закончились. История Ани – отличная иллюстрация того, как паническая атака возникает как ответ на экстремальную ситуацию, которую человек не прожил полноценно.

История Любы

Иногда панические атаки носят хронический характер. Если в случае Ани мы говорили об острой травме, то к хроническим паническим атакам ведет хроническая травма. То есть, речь не про одну экстремальную жизненную ситуацию, а про ряд экстремальных жизненных ситуаций, которые начались когда-то очень давно, продолжились – и, чаще всего, продолжаются и в данный момент.  Жизненный контекст человека, который испытывает хронические панические атаки, чаще всего не располагает к тому, чтобы жить спокойно, без тревоги и полноценно. 

Отец Любы был шизофреником, мама — психопаткой. Детство в той ситуации, безусловно - хроническая травма. Люба приходила домой и не знала, побьют её сегодня или приголубят. Девочка забивалась под стол, когда её родители дрались. Каждый день она сталкивалась с отвержением и страхом, потому что в психически неадекватной семье и отношения строятся совершенно неадекватно.

Любины родители были непредсказуемыми.  Она испытывала в детстве большую тревогу, потому что практически не имела контроля над собственной жизнью. И как бы она ни старалась, у неё не получалось сделать так, чтобы всё было предсказуемо. 

Например, Люба отправлялась к подруге, предварительно получив на это разрешение у мамы. А потом девочка возвращалась домой, и выяснялось, что мама не сказала об этом папе, и папа избивал дочь. При этом мама не защищала дочь, не заступалась за нее. Женщина принимала сторону супруга и говорила Любе: «Сама виновата, что ты пошла к подруге». 

Люба при этом сверхстойкая, поскольку в такой среде можно разрушиться намного более основательно, чем она. Но девушка вышла замуж, родила дочь, развелась с мужем, вышла замуж второй раз. Ее второй муж оказался психопатом, как мама. И вот на этом фоне у Любы начались панические атаки. И ими дело не ограничилось.

Еще у Любы фобии: аэрофобия, клаустрофобия. Есть и проявления обсессивно-компульсивного расстройства: Любе нужно, чтобы всё лежало на своих местах, и она реагирует приступами тревоги на нарушение порядка. 

Второй муж бьет Любу, обесценивает ее, и на протяжении нескольких лет у нее случаются панические атаки – через день, или каждый день, иногда даже два раза в сутки. И наша героиня воспринимает их как изолированный симптом – то есть, ей кажется, что панические атаки отдельно, а её жизнь отдельно. На самом деле это не так.

Чтобы выживать в этом браке, Любе необходимо многие переживания и ощущения останавливать. Она боится так же, как боялась приходить домой, когда была ребёнком, поскольку могла столкнуться с побоями, которым ничего не могла противопоставить. Теперь вроде бы наша героиня может что-то сделать: она взрослая женщина, способна себя защитить, может обратиться в полицию. Но её муж - мастер спорта по стрельбе, и у них дома большой арсенал оружия. Как-то он в начале отношений сказал Любе: «Ты со мной не ссорься, потому что стреляю я лучше, чем ты бегаешь». И вот теперь Люба с этой фразой живёт. 

Люба останавливает в себе очень много переживаний: возмущение и гнев, страх и недовольство, обиды и скуку. Она всегда должна быть приветливой, дружелюбной, безотказной… То есть, Люба может существовать в этом браке только маленькой стороной своей личности, а всё остальное она должна подавлять. Ведь она боится, что муж ее попросту убьет. И на этом фоне у неё развиваются хронические панические атаки. Они сопровождают Любу еще долго, случаются и после того, как она все же уходит от мужа, обращается в центр помощи женщинам, восстанавливает свою жизнь и чувствует себя в намного большей безопасности. 

Оказывается, Люба останавливает себя не только в отношениях с мужем или родителями. Точно так же она поступает и на работе: боится сказать что-то поперек своему начальству из страха, что её уволят. Люба останавливает себя с друзьями, беспокоясь, что они её отвергнут. Даже гуляя по магазину, она может остановить свой импульс, услышав случайный комментарий чужого человека. Например, наша героиня может рассматривать шоколад, и проходящая мимо незнакомая женщина говорит: «Возьми лучше овощи». И Люба действительно купит овощи: она просто не сможет взять этот шоколад. Люба очень сильно ориентируется на окружающих и моментально останавливает себя, потому что от этого в прошлом часто зависело ее выживание. Потому она не способна реализовать какой-то импульс после того, как он получил негативную оценку, пусть даже от незнакомого человека.  

В подобных случаях психотерапия начинается не с того, чтобы проживать все эти эмоции — потому что они экстремальны, способны довести до шока. Если в самом начале терапии пойти в сторону таких эмоций, это не принесёт никакой пользы и может грозить разрушениями. Потому в  терапии с Любой мы сначала учимся в рамках наших  безопасных и устойчивых отношений понемножку, буквально по крохе себя проявлять. Например, когда я задерживаюсь на минуту или две, я много спрашиваю о том, что Люба чувствует по этому поводу. Вначале она говорит, что всё это ерунда, две минуты — это не страшно, но постепенно всё больше и больше Люба учится слышать себя, распознавать, что она чувствует на самом деле. 

 Однажды мы общаемся по Скайпу, и я пишу Любе, что задержусь на две минуты. Люба мне отвечает: «Ни за что!» - и это прорыв! Конечно, Люба пошутила — но она наконец отреагировала как-то по-другому, не так, как обычно. Я знаю: Люба выдержит моё опоздание. Она знает, что я задержусь на две минуты с ней подольше, если это будет необходимо. Но вот эта шутка для неё революционна: Люба с другим человеком не просто не согласилась, а проявила какую-то свою реакцию, которая отличается от подчинения!

После этого работа пошла быстрее. Мы начали обсуждать, какие ещё чувства она испытывает по отношению ко мне. Оказалось, что Люба подавляет не только плохие переживания, но и хорошие тоже. Наши клиент-терапевтические отношения позволили ей понять: можно проявлять со мной и нежность, и интерес, и любопытство человеческое. И посплетничать со мной можно, и позлиться на меня можно, и скучать со мной и по мне — тоже. 

Потом Люба начала пытаться делать то же самое в отношениях с близкими, с безопасным окружением: со своей взрослой дочерью и лучшей подругой. Постепенно эти навыки стали распространяться и на другие социальные связи. Даже с бывшим мужем, с которым она иногда встречается выпить чашечку кофе, она теперь может говорить о том, что думает, и быть такой, какая она есть на самом деле. Конечно, не без тревоги ведь ее муж действительно пугающий человек, и немного его опасаться— это вполне нормально…

Постепенно панические атаки Любы стали менее интенсивными, потом начали появляться реже, а спустя три года терапии закончились вовсе.

Итак, паническая атака – это психическая реакция на физиологическую остановку дыхания, которая возникает, когда человек переживает остановку внутренней жизни. И это либо реакция на острую экстремальную ситуацию, либо один из симптомов большого посттравматического стрессового расстройства. Тактически вопрос панических атак мы решаем с помощью обучения клиента осознанному дыханию и навыкам, которые помогают вернуться в реальность. А стратегическая работа с паническими атаками – это работа с тревожным расстройством личности, в рамках которой клиент с помощью терапевта возвращает себе способность спонтанно и полноценно проживать эмоции и чувства, возникающие здесь и сейчас.

 

Клиентские истории: Измена. 

 

Измена – это острая, трудно переживаемая стрессовая ситуация, с которой люди часто обращаются за помощью к психологу. В том, что касается горя, потери, есть понятные алгоритмы, которые мы можем применить самостоятельно: мы знаем, то существуют стадии принятия горя, логика их прохождения. Но когда речь об измене, подобных алгоритмов нет.

Человек, которому изменили, приходит к терапевту с ощущением катастрофы. Он будто не чувствует опоры под ногами, его мучают такие сильные переживания, как гнев, боль, ярость, страх. При этом данные переживания носят характер глубоких чувств, а не временных, более «легких» эмоций, и в этом сложность. 

Эмоции переживаются легче чувств: например, в ссоре пережить эмоции достаточно просто. Когда на базовом уровне мы чувствуем, что любим другого, что между нами есть близость и доверие, что мы хотим быть с ним, то ссора с любимым не затрагивает эти глубинные ощущение. «Здесь и сейчас» мы можем испытывать и злость, и раздражение из-за того, как поступил наш партнер, но в целом все остается ровно и привычно. Измена же затрагивает именно базовый уровень чувств.  

Чувства эти по природе своей таковы, что не заканчиваются внезапно. Человек, которому изменили, как бы одновременно существует в двух реальностях. В одной реальности он до сих пор любит изменившего партнера, ощущает надёжность и близость, хочет быть с ним. В другой реальности все иначе: там много тревоги и недоверия, много гнева и страха за собственную жизнь. 

При ссоре глубокие чувства и поверхностные эмоции друг другу не противоречат: поверхностные пройдут – останутся глубокие.  А при измене две реальности существуют одновременно, но не состыкуются, и это мучительно для человека, это раздирает его на части. Больше всего на свете ему хочется вернуться к той реальности, которая прекратила своё существование тогда, когда произошла измена. Ему хочется, чтобы новой реальности не было вовсе. И поэтому он задаёт вопросы себе, другому и миру вокруг, он ставит перед собой психологические задачи, которые должны как бы всё вернуть на свои места. Он спрашивает: «Как мне забыть о том, что произошло? Как простить измену? Как вернуть то, что было раньше?» И, к сожалению, в психотерапии мы говорим о том, что — никак…

Это не значит, что пара не может остаться вместе. Измена далеко не всегда ведет к расставанию, нет. Но реальность, в которой мы жили до нее, перестаёт существовать раз и навсегда. Этот крах реальности содержит очень глубокие переживания. Они связаны с потерей иллюзий: реальность на самом деле не такая, какой человек предпочитал её видеть, и никогда не была таковой. Это похоже на опыт, когда человек столкнулся с чем-то, что находится за пределами его понимания — например, увидел летающую тарелку, или заглянул в бездну, или у него на глазах кто-то умер. 

Измена делает примерно то же. Она меняет мир, который окружал человека раньше – особенно, если он впервые переживает измену. И если это повторяется в течение жизни – с одним партнёром или с разными – переживания будут примерно те же самые. Возможно, только разные по интенсивности. 

Мы не те, что вчера

Измена заставляет нас отказаться от иллюзий, связанных с тремя объектами: с самими собой, с партнером и жизнью как таковой. Теряя иллюзии, связанные с нами самими, мы прощаемся ощущением, что мы, во-первых, контролируем все, что происходит, а во-вторых – несем за все это ответственность. 

История Карины

Карина, которой изменил муж, достаточно молода – и с ней такое случилось впервые.  Её родители не изменяли друг другу, потому она не подготовлена к тому, что происходит. Для Карины была важна иллюзия того, что, если она будет вести себя правильно, с ней ничего плохого не случится. Нам всем в той или иной мере близка эта иллюзия. У кого-то она проявляется в форме магического мышления, у кого-то – в виде вполне логичных суждений вроде «Если в мороз одеваться тепло, я с меньшей вероятностью заболею». Карина же старалась в своём браке вести себя так, чтобы вписываться в собственные представления о том, что значит «быть хорошей женой». Для Карины это, например, быть хозяйственной, и она рассказывает мне, как много времени тратит на быт, домашний уют, приготовление вкусных ужинов, на творчество, которым она может вдохновлять своего мужчину. Карина достаточно умна и глубока, и потому ее рассказ не имеет ничего общего с информацией, которую можно почерпнуть на ведических тренингах и в пособиях для «настоящей женщины». Карине правда хорошо со своей женственностью, и она в неё вкладывается: старается одеваться красиво, волосы у неё ухоженные, и она правда полна какой-то нежности и мягкости. Наверное, очень здорово, когда тебя любит такая женщина – но измена происходит. Для Карины это событие – крах всей системы, крах предсказуемости её жизни. Ведь всё, что она делает – очень логично. Она же хорошая жена: нежная, любящая, мягкая, добрая, наполняющая, ресурсная, способная эмоционально поддерживать мужа и заботиться о себе самостоятельно, не быть обузой. То есть, она вообще всё делает правильно, но он всё равно ей изменяет! И для неё это означает, что с ней может случиться всё, что угодно. 

Это серьёзный экзистенциальный страх – один из базовых, конечных страхов, которые возникают у каждого человека в связи с тем, что жизнь такова, как она есть. Никто из нас ни от чего не застрахован, что бы мы ни делали. И всё, что с нами происходит – в какой-то степени случайно. Да, кирпичи падают на голову. Да, порой нам удается получить хороший контракт на работу. Мы можем и то, и то контролировать до определённой степени: не ходить по стройкам без каски, вкладывать силы в свою карьеру. Но доля случайности всё равно остаётся, и эта доля случайности вызывает у нас ужас. Так же, как у Карины измена вызывает ужас, ставящий вопросы: а может ли она тогда контролировать хоть что-нибудь? И есть ли смысл быть такой, какая она есть?  

Интенсивная боль при измене часто заставляет человека задуматься о том, каким образом ему жить, чтобы всего этого не чувствовать. С одной стороны, это вопрос тактический: «Как отстраниться от этой боли прямо сейчас?» Это, конечно, вполне реально: можно, к примеру, заместить эту боль всепрощением или равнодушием, подавив её в себе и оказавшись в эмоциональном вакууме. Но есть еще и стратегическая сторона этого вопроса. Мы будто спрашиваем себя: а будем ли мы доверять людям дальше, сближаться с ними, если близость означает риск такой боли? Как мы будем подбирать себе людей теперь? Самое печальное для Карины (и не только для нее!)  – это то, что человек, который испытывает такие экстремальные переживания, заодно  соприкасается с фактом: что бы он ни делал, он не будет застрахован от измены. 

Карина, по большому счёту выбирает для себя, кем ей быть, какие чувства в себе сохранять, и будет ли она дальше жить таким образом, чтобы сохранялся риск снова испытать эту боль. Цена этой боли высока. Но жизнь, которая включает в себя такой риск, содержит в себе и множество ресурсов – возможность испытывать близость, тепло, надежду или веру. 

Но это неоднозначный вопрос. Если бы решение было однозначным, то всё не было бы так мучительно. И Карина переживает этот выбор именно таким образом: способы, которыми она пыталась сделать свою жизнь хорошей, не сработали и не сработают. А значит, не сработает и ничто другое. Ей нужно теперь освоиться в этой  новой жизни, где с ней может случиться всё, что угодно, и каким-то образом выбрать, как именно она будет жить. 

Я тебя не знаю

Второй блок потери иллюзий связан с партнёром. Это иллюзии о том, что чувствуют к нам другие люди, что они нас любят, что мы можем им доверять, или что они достаточно надёжны. Это про нашу уверенность в том,  что мы знаем обо всем,  что с ними происходит, и можем предсказать их поведение.

История Аси

Ася рассказывает о том, как ей позвонила любовница мужа. Ася во время разговора с ней смотрела на стену. «Пока мы говорили, стена осталось прежней, а мир вокруг меня стал другим», - говорит моя клиентка. Другими стали и она, и её партнёр. Это такая резкая перемена! Человек осознаёт: «Все то, на чём я строил свою жизнь, и даже мой партнёр –– не такой, каким я себе его представлял и каким хотел бы его видеть. Я не понимаю его до конца – и никогда не пойму ни его, ни кого-либо другого». 

Это особенно остро ощущают при измене созависимые люди, для которых жизнь другого в высшей степени важна. И потому измена – серьезное испытание для созависимости. Мы обнаруживаем, что у другого есть свои, отдельные чувства и потребности. Они были всегда и всегда будут, ничего с этим не поделаешь. И сам факт созависимости, её функциональность и ценность ставятся под сомнение: «Как я могу выстраивать жизнь вокруг чего-то, чего я даже не знаю? Ведь невозможно угадать, что делать, чтобы и ему было хорошо и мне было хорошо…»

Этот момент можно обозначить как навязанное взросление. Такое взросление, которое происходит не само по себе. Речь не про спокойное и здоровое развитие — от ребёнка к подростку, от подростка — к взрослому. Нет, в этом случае мы резко взрослеем под влиянием экстремальных условий: вокруг нас рушится мир, в котором мы всё ещё поддерживаем иллюзию, что можно не быть взрослыми. И теперь нам приходится осознавать, что это не так,  что наши собственные представления о наших отношениях построены на ложных предпосылках. А значит, всё, что нам остаётся — это каким-то образом разбираться со своей ответственностью.

В такой ситуации мы испытываем сильные экзистенциальные переживания: например, мы ощущаем, что не партнёр делает нас счастливыми, что только мы сами можем сделать себя такими.  Это очень высокая степень ответственности, но одновременно и очень высокая степень свободы! Но мы можем переживать ощущение свободы и как огромную катастрофу, и, впоследствии, если мы идем по более-менее здоровому пути — как что-то, что даст нам большой ресурс.  

 

Другая жизнь

Третий блок крушения иллюзий касается жизни как таковой. Когда рушатся наши иллюзии о себе самих, мы теряем ощущение собственной исключительности, которое говорило нам, что ничего плохого не случится. Когда рассыпаются в иллюзии о партнёре,  мы лишаемся иллюзии об ответственности, в которой кто-то ещё отвечает за то, что с нами происходит. 

Измена вскрывает, делает видимым и то, что касается одиночества — и это разбивает наши иллюзии о жизни в целом. Оказывается, тот уровень отношений, о которых мы мечтаем, та близость, которая позволит нам никогда больше не чувствовать себя в одиночестве — это тоже иллюзия.  И никто, ни один человек на этом свете не сможет нам такое обеспечить. 

Так и получается, что в измене меняются не только отношения. Меняется весь мир! Он оказывается несправедливым, непредсказуемым, одиноким и свободным. И, конечно, каждому человеку очень хочется уйти с этого уровня переживаний, сделать измену более простой и понятной, потому что все вышеуказанное переживать как бы необязательно. Такие экзистенциальные ощущения требуют большого количества энергии, осознанности. К тому же они могут ознаменовать собой очень высокий уровень изменений, к которым человек не готов. Мы ведь помним, что он просто хочет всё вернуть, как было, ещё не понимая, что это невозможно! И перенести измену на более простой и оттого легче переносимый уровень — например, сведя ее к одному из стереотипных сценариев.  

Так, довольно часто после измены в отношениях возникает мазохизм. Это когда тот, кому изменили, вроде бы прощает партнера, но при этом остается обиженным и пораненным. При этом партнер, который изменил и которого как бы простили, в этих отношениях теперь навсегда будет нести на себе груз вины и ответственности за состояние другого. Это такие пары, в которых кто-то где-то когда-то кому-то изменил, и они остались вместе, могли даже детей завести.  Но при этом их отношения так и не стали прежними: лёгкими, свободными и доверительными. Внутри этих отношений есть такая история, которая всё время разворачивается, либо всплывает периодически в виде напоминаний, упрёков. Иногда это принимает форму повседневного процесса, когда, например, мама говорит детям про папу: «Посмотрите на него, вы же знаете, как он со мной поступил!» Или: «Посмотрите на отца, он всегда таким был, всю жизнь мне испортил!», и так далее. 

Другой вариант – это когда прощения не происходит, пара расстаётся, но при этом тот, кому изменили, не соприкасается с глубокими чувствами, которые означали бы настоящую трансформацию. Он идёт в новые отношения с теми же надеждами и иллюзиями, надеясь, что в следующем союзе ему не придётся переживать ничего подобного.

Так же можно думать и про жизнь, искажая реальность и существуя в более простой, менее осознанной схеме. Обычно это такие истории, когда раз за разом человек попадает в похожие ситуации: здесь изменили, там предали, тут развелись.... Жизнь всё равно стучится к нам в дверь и в окна до тех пор, пока мы не изменимся согласно ее представлениям о том, как должно быть.

Новые мы 

Бывает, конечно, что пара не расстаётся, но проживает измену здоровым способом. Что это значит? 

Вопреки стереотипам, психологическая задача человека, которому изменили — не сохранить эти отношения, но и не уйти из этих отношений. На взгляд психологов, главная задача, которую должен решить человек при измене – это остаться после всего, что произошло, живым и чувствующим. Это значит, что самый здоровый и способствующий развитию вариант поведения при измене – прожить всё, что происходит, не отстраняясь от этого, не раздувая это, не создавая на почве произошедшего никаких стереотипий. И попробовать остаться в этом процессе живым, дышащим. 

Очень сложно проживать боль, гнев и страх. Но это живые человеческие чувства! Они имеют свой запас энергии и нуждаются в том, чтобы быть размещёнными — в этих отношениях и в этом мире. Обратно ничего не вернется: прожить произошедшее – не значит вернуться в прежние отношения. Но прожить происходящее здоровым способом – значит, получить шанс на то, что ваши отношения станут качественно новыми. Нужны они будут или нет, достаточно ли найдется в них пространства для новых потребностей или нет – другой вопрос. 

Прожить измену таким способом — это самый сложный вариант, но и самый здоровый из возможных.

Не стоит также забывать, что у измен есть причины, и они всегда лежат в плоскости отношений между двумя людьми. За измену никогда не отвечает один, да и больно всегда не только одному человеку. Измена – это совместная травма, и то, что происходило в отношениях до нее – результат совместного «творчества» и совместного проживания. И говорить об этом между собой – тоже значит оставаться живым и чувствующим. 

Обычно для того, кому изменили, это понимание дается непросто. Сложно найти баланс: мы рискуем взять на себя всю ответственность и тем самым подавить собственный гнев — или, наоборот, сложить с себя все обязательства и уйти в ярость.  Обычно это качели между двумя состояниями: в вине много страха за разрыв отношений, а в гневе – много страха за то, что эти отношения продолжатся. Ни в том, ни в другом нет свободы. 

Наша свобода в том, что мы можем решить, что нам делать, позже. К примеру, мы можем подумать о том, какие условия нам нужны и о том, какие условия сами имеем силы предложить, но мы не готовы решать это прямо сейчас. Потому что в данный момент нам слишком больно, мы испытываем сильный гнев и наша задача – выжить во всём этом и остаться чувствующими. Важно сейчас не решение принимать, а просто дышать из минуты в минуту, жить изо дня в день. И пусть происходит то, что происходит. 

Пусть состоятся те разговоры, которые должны состояться, скандалы, которые должны прозвучать. Если паре нужно обняться и поплакать, пускай это тоже случится. И когда этот вал чувств, эмоций, касающихся себя, партнёра, отношений, стихает, оставляя при этом человека живым — вот тогда можно принимать какие-то решения. Теперь лучше слышно, что мы чувствуем по этому поводу на самом деле. А для этого должно пройти много времени с момента, когда мы узнали про измену: три недели, три месяца, год. Этот тонкий баланс — «Я хочу быть в отношениях, но я могу в них не быть» — может создать абсолютно новую степень взрослости в отношениях. И эта взрослость способна качественно поменять не только сами отношения, но и уровень жизни их участников.

Таким образом, проживая измену, мы не только решаем вопрос, а что же мы теперь будем делать с отношениями. И даже не в первую очередь мы с этим определяемся.

Прожить измену — значит, понять, как мы будем жить в мире, где она возможна. Если мы сможем воспринимать жизнь во всей ее полноте, воспринимать себя во всей моей многогранности и партнера со всеми его чертами, это может стать резким скачком в нашем развитии. Скачок этот, к сожалению, возможен только через очень непростые чувства. В любом подобном моменте, когда развитие идет в экстремальных условиях, нам требуется очень много поддержки. Но если через это пробраться, можно выйти с другой стороны и посмотреть на то, каков мир на самом деле. И это не всегда хорошая новость, но всегда новость освобождающая. 

 

                                        

                                                                                                                                                                                                                                         

                                                                                        

(опубликовано в 2020 году)

<< Вернуться к списку публикаций